Меню

Жила была она семя



Разета Урсок — Жила-была одна семья

Слушать Разета Урсок — Жила-была одна семья

Текст Разета Урсок — Жила-была одна семья

(Урсок Розетта):
Жила была одна семья,
Была счастлива она.
Но пришла к ним беда,
И любимых развела.
Той бедою был ты,
А женой была я.
Ты построил мечты,
И даже не спросил меня.

(Урсок Розетта):
Зачем сюда ты пришел?
Зачем меня ты нашел?
Не ждала я любви.
Не ждала, ты пойми!
Как сказать тебе «уйди»?
Как сказать, что нет любви?
Если в сердце кровь кипит,
А душа моя болит!

(Урсок Розетта):
Муж мой вскоре все узнал,
И ничего мне не сказал.
Взял свой нож, и на коне
Он уехал в тишине.
Я ждала его три дня,
Нет ни мужа, ни тебя.

Что ж вы сделали со мной?
Что мне жить теперь одной?

(Урсок Розетта):
Вдруг стучится кто-то в дверь,
Так как будто это зверь.
Что-то екнуло в груди,
Муж заходит весь в крови.
Что случилось с тобой?
Где ты был милый мой?
На охоту я ходил,
Тварь я мерзкую убил.

(Урсок Розетта):
Сразу слезы на глазах.
Сразу дрожь пошла в руках.
Ну, зачем жестоко так?
Не пойму тебя никак.

(Урсок Розетта):
Так разрушилась семья,
И любовь так умерла.
Это все же неспроста,
Верной жить должна жена.
Это все же неспроста,
Верной быть должна жена.

Источник

Жила была она семя

Молчи, скрывайся и таи

И чувства, и мечты свои…

Человек бежал по бульвару под проливным дождем, не замечая ни луж, ни ручьев воды, стекающих с плаща, волос и бороды, ни редких прохожих, провожающих его сочувственными взглядами. «Неужели у бедолаги не нашлось нескольких секунд и пары долларов, чтобы притормозить у любого киоска и купить простенький зонтик?» – казалось, спрашивали они. Человеку не было никакого дела до мыслей тех, кто оказался в этот час неистового разгула стихии на улицах Монреаля. Он очень спешил. Звонок застал его в музее. Телефон вибрировал в кармане, и он, покосившись на служителя, дремавшего на своем стульчике, взглянул на номер, обрадовался, быстро и тихо ответил. То, что она сказала, заставило его, забыв о приличиях, громко вскрикнуть и медленно осесть на круглую скамью для посетителей. Должно быть, у него был такой вид, что работник музея лишь приоткрыл один глаз, скользнул по посетителю взглядом и снова провалился в сон. Мудрое решение. Даже если бы сейчас к Человеку бросились служители всех двадцати пяти залов с криками: «Сэр, немедленно отключите телефон», он бы попросту ничего не услышал. Он воспринимал только те слова, что произносил в его ухо глухой, потухший голос в телефонной трубке. А она все говорила и говорила, кажется, плакала, и он уже тоже плакал вместе с ней. Потом она сказала:

– Я отправила тебе письмо. Там подробности, адрес и все такое.

Она отсоединилась, а он так и сидел на своей скамье еще какое-то время, пытаясь выстроить из того, что на него обрушилось, какое-нибудь, пусть даже жалкое и никуда не годное, подобие плана дальнейших действий. «Письмо! – наконец промелькнуло в сознании. – Надо прочитать письмо! Прочитать как можно скорее! Там ведь «подробности, адрес и все такое». Он зачем-то снова выудил телефон из кармана и беспомощно посмотрел на него. «Free WiFi», – гостеприимно сообщали таблички в каждом зале музея, и эти сообщения заставили посетителя так громко чертыхнуться, что служитель уже не только открыл глаза, но и, беспокойно заерзав на стуле, тихо, предупреждающе покашлял. А как не обругать себя, если весь мир давно выходит в Интернет со своих трубок, а он все упирается и кричит на каждом углу, что погоду можно узнать из информационных выпусков, а адрес в справочнике. «А справочник в телефонной будке, а телефонная будка на каждом углу». Дома надо обязательно попросить сына объяснить ему, как пользоваться всеми этими новомодными штучками вроде блютуса, навигатора и того же вай-фая. Но когда он еще вернется, а Интернет был необходим срочно, немедленно. И тогда Человек вскочил со скамейки, подлетел к служителю и рявкнул:

– Кафе! Компьютеры! Связь! Почта! Я должен проверить почту!

– Минут двадцать отсюда, сэр. И сейчас будет дождь.

– Где-то на Иллинойс-роуд.

И Человек побежал, уловив напоследок что-то про красную дверь и синюю вывеску. И несся по улицам города, не замечая града льющейся на него холодной дождевой воды, спотыкался, проваливался в лужи, но лишь прибавлял скорость, будто боялся упустить бесконечно прыгающие и повторяющиеся в голове слова: «Иллинойс-роуд, синяя вывеска, красная дверь».

За красной дверью он нашел, что искал. Дрожащими пальцами оплатил полчаса, запустил процессор, застучал по клавишам, приник к экрану, нервно сцепив руки. «Счета, счета, выписка по карте, приглашение посетить премьеру, еще приглашение на какую-то дегустацию, снова счета… А, вот и оно». Он быстро пробежал глазами текст, еще раз перечитал последние предложения и словно услышал, как она произносит глухим, потухшим и ставшим совершенно чужим голосом:

– Послезавтра в одиннадцать утра. Богородское кладбище.

Он выключил компьютер, вышел, шатаясь, из-под синей вывески, поймал, махнув рукой, такси и поехал в аэропорт.

Она была неказистой. Именно так. Было бы неправильно назвать ее безобразной, невзрачной или попросту некрасивой. Все-таки овал лица казался достаточно аккуратным, зеленые глаза притягивали взгляды, а улыбку, пусть слегка кривоватую и не слишком веселую, невозможно было обвинить в неискренности. Но была во всем ее облике какая-то чрезмерность, и это порождало ощущение общей дисгармонии, придавало силуэту отталкивающие черты и лишало фигуру равновесия. Руки были слишком худыми и длинными, а клетчатая юбка, плотно посаженная на несколько сантиметров ниже талии, зрительно делала и без того короткие ноги еще короче.

Несмотря на наличие этой самой юбки, плетеных браслетов-фенечек на узких кистях и смешных бантиков в спутанных волосах, в ее истинной принадлежности к женскому полу вполне можно было бы усомниться. Блеклая маечка цвета недожаренного кешью выглядела бы чуть ярче, имей она более глубокое декольте, но приоткрывать тайну имело смысл лишь в случае существования хотя бы малейшего намека на то, что под вырезом скрывается нечто привлекательное. Соломенные волосы средней длины торчали в разные стороны и могли принадлежать кому угодно: мальчишке-рокеру, вольному художнику, давно не стриженному, девочке-подростку, которой еще неведомы понятия моды и стиля, только что вышедшей из парикмахерской дамочке, гордо несущей на голове укладку под названием «треш», или замученной бытом женщине, едва находящей время между стиркой, готовкой, уборкой для того, чтобы кое-как пригладить непослушные лохмы, прицепив к ним несколько безвкусных заколок. Но больше всего этой прической, вернее ее отсутствием, она напоминала Анни Жирардо в фильме «Каждому свой ад». Была в этих бесформенных прядях какая-то трагичность и безысходность, вызывающая чувство щемящей жалости.

Читайте также:  Протравитель семян иншур перформ норма расхода

Пожалеть хотелось не только эти дурацкие волосы, тонкие руки и толстые ноги, но и опущенные плечи, и тонкую полоску живота, выглядывающую из-под топа в том месте, где у людей обычно бывает пупок.

Ах, да! Пупок… Ну конечно. Его отсутствие непременно вызовет недоверие, снова посыпятся обвинения в фальши и оторванности от реального мира. Что ж, всегда можно сослаться на авторский замысел, но почему бы заранее не обезоружить всезнающих критиков? Ведь нет ничего проще: пара взмахов ножниц, несколько стежков, и вот уже между юбкой и майкой беззащитно блестит прилепленной стразой, призванной заменить привычный пирсинг, вполне симпатичный пупок. Возможно, слишком глубокий или, наоборот, недостаточно большой, но все же достаточно явный для того, чтобы не спутать его ни с чем другим. А впрочем, от стразы лучше отколоть половину, чтобы эта часть фигуры не выбивалась из общего образа.

Да, определение «неказистая» совершенно точно подходило новенькой больше других. Пусть так. Неказистая. Зато не банальная. Банальностей Саша не терпела. В них отсутствовала яркость, индивидуальность, в них не было личности, не прослеживался характер, не играло настроение. А вот с настроением надо что-то сделать непременно: улыбка хоть и присутствует, а пуговки глаз грустят, на голове бантики, а плечи опущены. Она опустила нити рта, оглядела получившуюся скорбную гримасу, превратила банты в распущенные, мятые ленты и удовлетворенно вздохнула: «Надо будет придумать ей имя. А пока… Пока привычное, но совершенно неизбитое…» Посадила свое творение на полку, постояла, покачалась с носка на пятку, все еще размышляя об имени, но потом, приказав себе не тратить силы понапрасну (имя, как обычно, проявится само, проникнет сквозь тряпки, пропитается красками), тряхнула длинными стрелами темных волос и произнесла нараспев:

– Эй, куколка, посмотри, что я тебе привез!

Пятилетняя Саша буквально нырнула в чемодан, мешая отцу выловить наконец драгоценный сверток. Обиды мгновенно забыты, ничто теперь не имеет значения. Ни напускная важность, с которой старшая сестра разложила на секретере замысловатые шариковые ручки, внутри которых из стороны в сторону путешествовала мимо Дворца дожей гондола с гондольером в шляпе. Ни надрывный плач младшего брата, у которого Саша попыталась забрать чудную машинку, на которой было написано какое-то непонятное слово «Polizia». Ни появившиеся в голосе мамы сердитые нотки, ни твердость ее рук, пытающихся выудить девочку из чемодана. Только веселый окрик отца: «Да подожди, торопыга, разобьешь ведь!» – заставил ее притормозить, замереть в нетерпеливом ожидании, глядя, как он аккуратно разворачивает бумагу.

Источник

Жила — была одна семья 2

Когда Елена ушла, Егор обратился к Саше:

— У нас ведь с тобой ничего не было!

— Ничего, но она не верит и не изменит своего решения. Если хочешь, можешь пожить у меня.

Егор отказался и ушел к другу. Там он с горя напился и на следующий день не вышел на работу, чего с ним раньше такого не бывало. Его на первый раз простили и предупредили.

Счастливая Елена подала на развод, а Валерий Павлович переехал к ней. Но тут взбунтовалась дочь после небольшого неприятного для девочки разговора с ней Валерия, матери она сказала, что будет жить с папой. Иришка убежала из дома и нашла отца у его друга, плакала, что не хочет домой, так как там чужой, противный дядька появился. Егор очень удивился, откуда он взялся? Они с дочерью пришли к Александре.

— Саш, ты не будешь против, если мы с дочерью поживем временно у тебя. Ты не переживай, я пить не буду, помогать тебе буду. Потом я что-нибудь придумаю, нам это тяжелое время пережить надо.

— Живите сколько надо.

Пришла к ней и Елена, она потребовала:

— Дочь верни, мы так не договаривались.

— Это не я ее заманила, она от твоего Валерика убежала.

Весь этот разговор услышал пришедший Егор.

— Что за договор, я не понял?

Елена закричала, что это он дочь переманил к себе, она не позволит какому-то пьянице воспитывать ребенка. И ушла. Тут не выдержала Александра:

— Егор, я не могу молчать, мне совесть не позволяет, это одно. А второе, я давно тебя люблю, поэтому согласилась на эту сделку, потому что, если бы отказалась я, она бы пошла к какой-нибудь проститутке.

И Саша ему все рассказала.

— Боже мой и я столько лет любил эту мерзость. Саш, а ты правда меня любишь?

— С первой нашей встречи ты смотрел на Лену, а я на тебя.

— А ты выйдешь за меня замуж с ребенком?

— Я буду просто палочкой выручалочкой, случайно оказавшаяся рядом.

— Нет, Саш, ты мне всегда нравилась, но любил я да, Елену. Но после ее плевка в самую душу, у меня не только любви к ней не осталось, а простого уважения даже нет.

— Давай просто поживем вместе, а там видно будет. Я еще не знаю, как к этому отнесется Иринка.

И тут за спиной раздался голосок:

— Положительно — к Саше подбежала заплаканная девчушка и прижалась к ней — мама от нас с папой отказалась, а ты приняла. Ты добрая и хорошая.

На суде Елена утверждала, что Егор пьяница и ребёнка воспитать не сможет, что дочь должна остаться с ней. Но по желанию дочери жить с отцом, а не с чужим дядей и положительных характеристик с работы Егора, суд оставил ребенка ему. Елена истерично кричала, что это он все специально подстроил и она этого так не оставит.

— Подстроила ты, когда в постель к подруге уложила — сказал ей тихо Егор — так что лучше замолчи и оставь все как есть. Хотела нового мужика, вот теперь с ним и живи, а нас оставь в покое, иначе ославлю на весь город.

Вскоре они услышали новость, Валерик узнал, что выписать из квартиры ни дочь, ни бывшего мужа нельзя, съехал от Елены к более презентабельной и одинокой даме. Как оказалось, это был племянник Эльвиры Кимовны, приехавший в город найти себе одинокую женщину, а тетушка ему подсунула проблемную Елену. Ее мужа ни споить, ни выписать не удалось и дочь отправить в интернат тоже. Поэтому он быстренько ретировался.

На работе, бывший любовник, а ныне очень строгий начальник, начал гнобить брошенную им Елену и ей пришлось уволиться. Она стала приходить к дому Александры или к школе и пыталась несколько раз увести дочь к себе. Но Ирина вырывалась и плача убегала. Она никак не могла простить матери, когда чужой дядька, взяв ее за подбородок, сказал:

Читайте также:  Как правильно посадить литопс семенами

— С этой минуты ты будешь слушать только меня, делать то, что я скажу. Все поняла?

И в назидание очень больно сжал ей челюсть. А мама в это время сидела и улыбалась, потом сказала.

— Ты должна слушаться Валерия Павловича, он добрый, но строгий. Он теперь будет жить с нами.

Вот тогда девочке стало страшно и она убежала к любимому папе, который ее никогда и пальцем не тронул.

Источник

Жила — была одна семья 2

Когда Елена ушла, Егор обратился к Саше:

— У нас ведь с тобой ничего не было!

— Ничего, но она не верит и не изменит своего решения. Если хочешь, можешь пожить у меня.

Егор отказался и ушел к другу. Там он с горя напился и на следующий день не вышел на работу, чего с ним раньше такого не бывало. Его на первый раз простили и предупредили.

Счастливая Елена подала на развод, а Валерий Павлович переехал к ней. Но тут взбунтовалась дочь после небольшого неприятного для девочки разговора с ней Валерия, матери она сказала, что будет жить с папой. Иришка убежала из дома и нашла отца у его друга, плакала, что не хочет домой, так как там чужой, противный дядька появился. Егор очень удивился, откуда он взялся? Они с дочерью пришли к Александре.

— Саш, ты не будешь против, если мы с дочерью поживем временно у тебя. Ты не переживай, я пить не буду, помогать тебе буду. Потом я что-нибудь придумаю, нам это тяжелое время пережить надо.

— Живите сколько надо.

Пришла к ней и Елена, она потребовала:

— Дочь верни, мы так не договаривались.

— Это не я ее заманила, она от твоего Валерика убежала.

Весь этот разговор услышал пришедший Егор.

— Что за договор, я не понял?

Елена закричала, что это он дочь переманил к себе, она не позволит какому-то пьянице воспитывать ребенка. И ушла. Тут не выдержала Александра:

— Егор, я не могу молчать, мне совесть не позволяет, это одно. А второе, я давно тебя люблю, поэтому согласилась на эту сделку, потому что, если бы отказалась я, она бы пошла к какой-нибудь проститутке.

И Саша ему все рассказала.

— Боже мой и я столько лет любил эту мерзость. Саш, а ты правда меня любишь?

— С первой нашей встречи ты смотрел на Лену, а я на тебя.

— А ты выйдешь за меня замуж с ребенком?

— Я буду просто палочкой выручалочкой, случайно оказавшаяся рядом.

— Нет, Саш, ты мне всегда нравилась, но любил я да, Елену. Но после ее плевка в самую душу, у меня не только любви к ней не осталось, а простого уважения даже нет.

— Давай просто поживем вместе, а там видно будет. Я еще не знаю, как к этому отнесется Иринка.

И тут за спиной раздался голосок:

— Положительно — к Саше подбежала заплаканная девчушка и прижалась к ней — мама от нас с папой отказалась, а ты приняла. Ты добрая и хорошая.

На суде Елена утверждала, что Егор пьяница и ребёнка воспитать не сможет, что дочь должна остаться с ней. Но по желанию дочери жить с отцом, а не с чужим дядей и положительных характеристик с работы Егора, суд оставил ребенка ему. Елена истерично кричала, что это он все специально подстроил и она этого так не оставит.

— Подстроила ты, когда в постель к подруге уложила — сказал ей тихо Егор — так что лучше замолчи и оставь все как есть. Хотела нового мужика, вот теперь с ним и живи, а нас оставь в покое, иначе ославлю на весь город.

Вскоре они услышали новость, Валерик узнал, что выписать из квартиры ни дочь, ни бывшего мужа нельзя, съехал от Елены к более презентабельной и одинокой даме. Как оказалось, это был племянник Эльвиры Кимовны, приехавший в город найти себе одинокую женщину, а тетушка ему подсунула проблемную Елену. Ее мужа ни споить, ни выписать не удалось и дочь отправить в интернат тоже. Поэтому он быстренько ретировался.

На работе, бывший любовник, а ныне очень строгий начальник, начал гнобить брошенную им Елену и ей пришлось уволиться. Она стала приходить к дому Александры или к школе и пыталась несколько раз увести дочь к себе. Но Ирина вырывалась и плача убегала. Она никак не могла простить матери, когда чужой дядька, взяв ее за подбородок, сказал:

— С этой минуты ты будешь слушать только меня, делать то, что я скажу. Все поняла?

И в назидание очень больно сжал ей челюсть. А мама в это время сидела и улыбалась, потом сказала.

— Ты должна слушаться Валерия Павловича, он добрый, но строгий. Он теперь будет жить с нами.

Вот тогда девочке стало страшно и она убежала к любимому папе, который ее никогда и пальцем не тронул.

Источник

Жила была она семя

Молчи, скрывайся и таи

И чувства, и мечты свои…

Человек бежал по бульвару под проливным дождем, не замечая ни луж, ни ручьев воды, стекающих с плаща, волос и бороды, ни редких прохожих, провожающих его сочувственными взглядами. «Неужели у бедолаги не нашлось нескольких секунд и пары долларов, чтобы притормозить у любого киоска и купить простенький зонтик?» – казалось, спрашивали они. Человеку не было никакого дела до мыслей тех, кто оказался в этот час неистового разгула стихии на улицах Монреаля. Он очень спешил. Звонок застал его в музее. Телефон вибрировал в кармане, и он, покосившись на служителя, дремавшего на своем стульчике, взглянул на номер, обрадовался, быстро и тихо ответил. То, что она сказала, заставило его, забыв о приличиях, громко вскрикнуть и медленно осесть на круглую скамью для посетителей. Должно быть, у него был такой вид, что работник музея лишь приоткрыл один глаз, скользнул по посетителю взглядом и снова провалился в сон. Мудрое решение. Даже если бы сейчас к Человеку бросились служители всех двадцати пяти залов с криками: «Сэр, немедленно отключите телефон», он бы попросту ничего не услышал. Он воспринимал только те слова, что произносил в его ухо глухой, потухший голос в телефонной трубке. А она все говорила и говорила, кажется, плакала, и он уже тоже плакал вместе с ней. Потом она сказала:

Читайте также:  Капельный полив с использованием пластиковых бутылок

– Я отправила тебе письмо. Там подробности, адрес и все такое.

Она отсоединилась, а он так и сидел на своей скамье еще какое-то время, пытаясь выстроить из того, что на него обрушилось, какое-нибудь, пусть даже жалкое и никуда не годное, подобие плана дальнейших действий. «Письмо! – наконец промелькнуло в сознании. – Надо прочитать письмо! Прочитать как можно скорее! Там ведь «подробности, адрес и все такое». Он зачем-то снова выудил телефон из кармана и беспомощно посмотрел на него. «Free WiFi», – гостеприимно сообщали таблички в каждом зале музея, и эти сообщения заставили посетителя так громко чертыхнуться, что служитель уже не только открыл глаза, но и, беспокойно заерзав на стуле, тихо, предупреждающе покашлял. А как не обругать себя, если весь мир давно выходит в Интернет со своих трубок, а он все упирается и кричит на каждом углу, что погоду можно узнать из информационных выпусков, а адрес в справочнике. «А справочник в телефонной будке, а телефонная будка на каждом углу». Дома надо обязательно попросить сына объяснить ему, как пользоваться всеми этими новомодными штучками вроде блютуса, навигатора и того же вай-фая. Но когда он еще вернется, а Интернет был необходим срочно, немедленно. И тогда Человек вскочил со скамейки, подлетел к служителю и рявкнул:

– Кафе! Компьютеры! Связь! Почта! Я должен проверить почту!

– Минут двадцать отсюда, сэр. И сейчас будет дождь.

– Где-то на Иллинойс-роуд.

И Человек побежал, уловив напоследок что-то про красную дверь и синюю вывеску. И несся по улицам города, не замечая града льющейся на него холодной дождевой воды, спотыкался, проваливался в лужи, но лишь прибавлял скорость, будто боялся упустить бесконечно прыгающие и повторяющиеся в голове слова: «Иллинойс-роуд, синяя вывеска, красная дверь».

За красной дверью он нашел, что искал. Дрожащими пальцами оплатил полчаса, запустил процессор, застучал по клавишам, приник к экрану, нервно сцепив руки. «Счета, счета, выписка по карте, приглашение посетить премьеру, еще приглашение на какую-то дегустацию, снова счета… А, вот и оно». Он быстро пробежал глазами текст, еще раз перечитал последние предложения и словно услышал, как она произносит глухим, потухшим и ставшим совершенно чужим голосом:

– Послезавтра в одиннадцать утра. Богородское кладбище.

Он выключил компьютер, вышел, шатаясь, из-под синей вывески, поймал, махнув рукой, такси и поехал в аэропорт.

Она была неказистой. Именно так. Было бы неправильно назвать ее безобразной, невзрачной или попросту некрасивой. Все-таки овал лица казался достаточно аккуратным, зеленые глаза притягивали взгляды, а улыбку, пусть слегка кривоватую и не слишком веселую, невозможно было обвинить в неискренности. Но была во всем ее облике какая-то чрезмерность, и это порождало ощущение общей дисгармонии, придавало силуэту отталкивающие черты и лишало фигуру равновесия. Руки были слишком худыми и длинными, а клетчатая юбка, плотно посаженная на несколько сантиметров ниже талии, зрительно делала и без того короткие ноги еще короче.

Несмотря на наличие этой самой юбки, плетеных браслетов-фенечек на узких кистях и смешных бантиков в спутанных волосах, в ее истинной принадлежности к женскому полу вполне можно было бы усомниться. Блеклая маечка цвета недожаренного кешью выглядела бы чуть ярче, имей она более глубокое декольте, но приоткрывать тайну имело смысл лишь в случае существования хотя бы малейшего намека на то, что под вырезом скрывается нечто привлекательное. Соломенные волосы средней длины торчали в разные стороны и могли принадлежать кому угодно: мальчишке-рокеру, вольному художнику, давно не стриженному, девочке-подростку, которой еще неведомы понятия моды и стиля, только что вышедшей из парикмахерской дамочке, гордо несущей на голове укладку под названием «треш», или замученной бытом женщине, едва находящей время между стиркой, готовкой, уборкой для того, чтобы кое-как пригладить непослушные лохмы, прицепив к ним несколько безвкусных заколок. Но больше всего этой прической, вернее ее отсутствием, она напоминала Анни Жирардо в фильме «Каждому свой ад». Была в этих бесформенных прядях какая-то трагичность и безысходность, вызывающая чувство щемящей жалости.

Пожалеть хотелось не только эти дурацкие волосы, тонкие руки и толстые ноги, но и опущенные плечи, и тонкую полоску живота, выглядывающую из-под топа в том месте, где у людей обычно бывает пупок.

Ах, да! Пупок… Ну конечно. Его отсутствие непременно вызовет недоверие, снова посыпятся обвинения в фальши и оторванности от реального мира. Что ж, всегда можно сослаться на авторский замысел, но почему бы заранее не обезоружить всезнающих критиков? Ведь нет ничего проще: пара взмахов ножниц, несколько стежков, и вот уже между юбкой и майкой беззащитно блестит прилепленной стразой, призванной заменить привычный пирсинг, вполне симпатичный пупок. Возможно, слишком глубокий или, наоборот, недостаточно большой, но все же достаточно явный для того, чтобы не спутать его ни с чем другим. А впрочем, от стразы лучше отколоть половину, чтобы эта часть фигуры не выбивалась из общего образа.

Да, определение «неказистая» совершенно точно подходило новенькой больше других. Пусть так. Неказистая. Зато не банальная. Банальностей Саша не терпела. В них отсутствовала яркость, индивидуальность, в них не было личности, не прослеживался характер, не играло настроение. А вот с настроением надо что-то сделать непременно: улыбка хоть и присутствует, а пуговки глаз грустят, на голове бантики, а плечи опущены. Она опустила нити рта, оглядела получившуюся скорбную гримасу, превратила банты в распущенные, мятые ленты и удовлетворенно вздохнула: «Надо будет придумать ей имя. А пока… Пока привычное, но совершенно неизбитое…» Посадила свое творение на полку, постояла, покачалась с носка на пятку, все еще размышляя об имени, но потом, приказав себе не тратить силы понапрасну (имя, как обычно, проявится само, проникнет сквозь тряпки, пропитается красками), тряхнула длинными стрелами темных волос и произнесла нараспев:

– Эй, куколка, посмотри, что я тебе привез!

Пятилетняя Саша буквально нырнула в чемодан, мешая отцу выловить наконец драгоценный сверток. Обиды мгновенно забыты, ничто теперь не имеет значения. Ни напускная важность, с которой старшая сестра разложила на секретере замысловатые шариковые ручки, внутри которых из стороны в сторону путешествовала мимо Дворца дожей гондола с гондольером в шляпе. Ни надрывный плач младшего брата, у которого Саша попыталась забрать чудную машинку, на которой было написано какое-то непонятное слово «Polizia». Ни появившиеся в голосе мамы сердитые нотки, ни твердость ее рук, пытающихся выудить девочку из чемодана. Только веселый окрик отца: «Да подожди, торопыга, разобьешь ведь!» – заставил ее притормозить, замереть в нетерпеливом ожидании, глядя, как он аккуратно разворачивает бумагу.

Источник